Иван Александрович Гончаров
В 12 лет Гончаров прочитал Державина , Хераскова , Озерова , исторические сочинения Роллена, Голикова , путешествия Мунго-Парка, Крашенинникова , Палласа и др. Путешествиями молодой Гончаров особенно увлекался под влиянием рассказов крестного отца, Трегубова, старого моряка. Именно эти рассказы, вместе с ранним чтением путешествий, были, впоследствии, главным источником решения Гончарова ехать кругом света. В 1831 г. Гончаров, пробывши перед тем несколько лет в одном из частных московских пансионов, поступил на словесный факультет Московского университета. Это было время, когда начиналась новая жизнь и между профессорами, и между студентами. От студенческих кружков Гончаров остался в стороне, из профессоров особенное влияние на него имели Надеждин и Шевырев , тогда еще молодой и свежий. В 1835 г. Гончаров кончил курс в университете.
После недолгой службы в Симбирске он переезжает в Петербург и поступает переводчиком в министерство финансов. В этом министерстве он прослужил вплоть до отправления своего в кругосветное путешествие, в 1852 г. В Петербурге у Гончарова скоро завязываются литературно-артистические знакомства, причем он попадает в такой кружок, где царит беспечальное поклонение искусству для искусства и возведение объективного творчества в единственный художественный идеал. Гончаров делается своим человеком в доме художника Николая Аполлоновича Майкова , отца тогда еще четырнадцатилетнего юноши Аполлона Майкова и его брата, безвременно погибшего даровитого критика, Валериана Майкова .
“Обыкновенная история” имела успех необычайный и вместе с тем всеобщий. Даже “Северная Пчела”, яркая ненавистница так называемой “натуральной школы”, считавшая Гоголя русским Поль де Коком, отнеслась крайне благосклонно к дебютанту, несмотря на то, что роман был написан по всем правилам ненавистной Булгарину школы. В 1848 г. был напечатан в “Современнике” маленький рассказ Гончарова из чиновничьего быта: “Иван Савич Поджабрин”, написанный еще в 1842 г., но только теперь попавший в печать, когда автор внезапно прославился. В 1852 г. Гончаров попадает в экспедицию адмирала Путятина , отправлявшегося в Японию, чтобы завязать сношения с этой, тогда еще недоступной для иностранцев страной. Гончаров был прикомандирован к экспедиции в качестве секретаря адмирала. Возвратившись из путешествия, на половине прерванного наступившей Восточной войной, Гончаров печатает в журналах отдельные главы “Фрегата Паллады”, а затем усердно берется за “Обломова”, который появился в свете в 1859 г. Успех его был такой же всеобщий, как и “Обыкновенной истории”.
В 1858 г. Гончаров переходит в цензурное ведомство (сначала цензором, потом членом главного управления по делам печати). В 1862 г. он был недолго редактором официальной “Северной Почты”. В 1869 г. появился на страницах “Вестника Европы” третий большой роман Гончарова, “Обрыв”, который, по самому существу своему, уже не мог иметь всеобщего успеха. В начале семидесятых годов Гончаров вышел в отставку. Написал он с тех пор лишь несколько небольших этюдов [“Миллион терзаний”, “Литературный вечер”, “Заметки о личности Белинского”, “Лучше поздно, чем никогда” (авторская исповедь), “Воспоминания”, “Слуги”, “Нарушение воли”], которые, за исключением “Миллиона терзаний”, ничего не прибавили к его славе. Гончаров тихо и замкнуто провел остаток своей жизни в небольшой квартире, из 3 комнат, на Моховой, где он и умер 15 сентября 1891 г. Похоронен в Александро-Невской лавре.
Гончаров не был женат и литературную собственность свою завещал семье своего старого слуги. Таковы несложные рамки долгой и не знавшей никаких сильных потрясений жизни автора “Обыкновенной истории” и “Обломова”. И именно эта-то безмятежная ровность, которая сквозила и в наружности знаменитого писателя, создала в публике убеждение, что из всех созданных им типов Гончаров ближе всего напоминает Обломова. Повод к этому предположению отчасти дал сам Гончаров. Вспомним, например, эпилог “Обломова”: “Шли по деревянным тротуарам на Выборгской стороне два господина. Один из них был Штольц, другой его приятель, литератор, полный, с апатичным лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами”. Из дальнейшего оказывается, что апатичный литератор, беседующий со Штольцем, “лениво зевая”, есть не кто иной, как сам автор романа.
Конечно, перечень сочинений Гончарова очень необширный. Сверстники Гончарова – Тургенев , Писемский , Достоевский – меньше его жили, а написали гораздо больше. Но зато как широк захват у Гончарова, как велико количество беллетристического материала, заключающегося в трех его романах. Еще Белинский говорил о нем: “Что другому бы стало на десять повестей, у Гончарова укладывается в одну рамку”. У Гончарова мало второстепенных, по размеру, вещей; только в начале и в конце своей 50-летней литературной деятельности – значит, только до того, как он размахнулся во всю ширь, и только после того, как его творческая сила иссякла – он писал свои немногочисленные маленькие повести и этюды. Между живописцами есть такие, которые могут писать только широкие холсты. Гончаров – из их числа. Каждый из его романов задуман в колоссальных размерах, каждый старается воспроизвести целые периоды, целые полосы русской жизни. Много таких вещей и нельзя писать, если не впадать в повторения и не выходить за пределы реального романа, т. е. если воспроизводить только то, что автор сам видел и наблюдал.
В обоих Адуевых, в Обломове, в Штольце, в бабушке, в Вере и Марке Волохове Гончаров воплотил, путем необыкновенно интенсивного синтеза, все те характерные черты пережитых им периодов русского общественного развития, которые он считал основными. А на миниатюры, на отдельное воспроизведение мелких явлений и лиц, если они не составляют необходимых аксессуаров общей широкой картины, он не был способен, по основному складу своего более синтетического, чем аналитического таланта. Только оттого полное собрание его сочинений сравнительно так необъемисто. Дело тут не в обломовщине, а в прямом неумении Гончарова писать небольшие вещи. “Напрасно просили, – рассказывает он в авторской исповеди, – моего сотрудничества в качестве рецензента или публициста: я пробовал – и ничего не выходило, кроме бледных статей, уступавших всякому бойкому перу привычных журнальных сотрудников”. “Литературный вечер”, например, – в котором автор, вопреки основной черте своего таланта, взялся за мелкую тему – сравнительно слабое произведение, за исключением двух-трех страниц. Но когда этот же Гончаров в “Миллионе терзаний” взялся хотя и за критическую, но все-таки обширную тему – за разбор “Горя от ума”, то получилась решительно крупная вещь.
Ходячее представление о Гончарове, как об Обломове, дает, таким образом, совершенно ложное о нем понятие. Действительная основа его личного характера, обусловившая собою и весь ход его творчества, – вовсе не апатия, а уравновешенность его писательской личности и полное отсутствие стремительности. Еще Белинский говорил об авторе “Обыкновенной истории”: “У автора нет ни любви, ни вражды к создаваемым им лицам, они его не веселят, не сердят, он не дает никаких нравственных уроков ни им, ни читателю, он как будто думает: кто в беде, тот и в ответе, а мое дело сторона”. Нельзя считать эти слова чисто литературной характеристикой. Когда Белинский писал отзыв об “Обыкновенной истории”, он был приятельски знаком с автором ее. И в частных разговорах вечно бушующий критик накидывался на Гончарова за бесстрастность: “Вам все равно, – говорил он ему, – попадается мерзавец, дурак, урод или порядочная, добрая натура – всех одинаково рисуете: ни любви, ни ненависти ни к кому”. За эту размеренность жизненных идеалов, прямо, конечно, вытекавшую из размеренности темперамента, Белинский называл Гончарова “немцем” и “чиновником”.
Если исключить из “Фрегата Паллады” страниц 20, в общей сложности посвященных описаниям красот природы, то получится два тома почти исключительно жанровых наблюдений. Куда бы автор ни приехал – на мыс Доброй Надежды, в Сингапур, на Яву, в Японию, – его почти исключительно занимают мелочи повседневной жизни, жанровые типы. Попав в Лондон в день похорон герцога Веллингтона, взволновавших всю Англию, он “неторопливо ждал другого дня, когда Лондон выйдет из ненормального положения и заживет своею обычною жизнью”. “Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай, – замечает при этом враг “беспорядка” во всех его проявлениях, – но мне улыбался завтрашний будничный день”. Точно также “довольно равнодушно” Гончаров “пошел вслед за другими в британский музеум, по сознанию только необходимости видеть это колоссальное собрание редкостей и предметов знания”. Но его неудержимо “тянуло все на улицу”.
“С неиспытанным наслаждением, – рассказывает далее Гончаров, – я вглядывался во все, заходил в магазины, заглядывал в дома, уходил в предместья, на рынки, смотрел на всю толпу и в каждого встречного отдельно. Чем смотреть сфинксы и обелиски, мне лучше нравится простоять целый час на перекрестке и смотреть, как встретятся два англичанина, сначала попробуют оторвать друг у друга руку, потом осведомятся взаимно о здоровье и пожелают один другому всякого благополучия; с любопытством смотрю, как столкнутся две кухарки с корзинками на плечах, как несется нескончаемая двойная, тройная цепь экипажей, подобно реке, как из нее с неподражаемою ловкостью вывернется один экипаж и сольется с другою нитью, или как вся эта цепь мгновенно онемеет, лишь только полисмен с тротуара поднимет руку. В тавернах, в театрах – везде пристально смотрю, как и что делают, как веселятся, едят, пьют”. Слог Гончарова – удивительно плавен и ровен, без сучка и задоринки. Нет в нем колоритных словечек Писемского, нервного нагромождения первых попавшихся выражений Достоевского. Гончаровские периоды округлены, построены по всем правилам синтаксиса. Слог Гончарова сохраняет всегда один и тот же темп, не ускоряясь и не замедляясь, не ударяясь ни в пафос, ни в негодование. Весь этот огромный запас художественной безмятежности, нелюбви к “беспорядку” и предпочтения обыденного экстравагантному не мог не привести к тому, что типы Гончарова стоят обособленно в ряду типов, созданных другими представителями его литературного поколения. Рудины, Лаврецкие, Бельтовы, герои некрасовской “Саши”, которые
…по свету рыщут,
Дела себе исполинского ищут, –
все это жертвы рокового несоответствия идеала и действительности, роковой невозможности сыскать себе деятельность по душе. Но все это вместе с тем люди, стоящие на вершине духовного сознания своей эпохи, меньшинство, люди, так сказать, необыкновенные, рядом с которыми должны же были существовать и люди обыкновенные. Последних-то в лице Адуевых и решил изобразить Гончаров в своем первом романе, причем, однако, ничуть не как противоположность меньшинству, а как людей, примыкающих к новому течению, но только без стремительности. Относительно этого основного намерения автора “Обыкновенной истории” долго господствовало одно существенное недоразумение.
Первое, т. е. старое исчерпывалось в фигуре племянника. Второе – т. е. трезвое сознание необходимости дела, труда, знания – выразилось в дяде”. Адуев, например, устраивает завод. “Тогда это была смелая новизна, чуть-чуть не унижение – я не говорю о заводчиках-барах, у которых заводы и фабрики входили в число родовых имений, были оброчные статьи, которыми они сами не занимались. Тайные советники мало решались на это. Чин не позволял, а звание купца – не было лестно”. Можно различно отнестись к этому замечательно характерному для Гончарова сближению “дела” и “деловитости”, но нельзя не признать, что замысел его очень глубок. Заслуга, или особенность, Гончарова в том, что он подметил эволюцию общественного настроения в тех сферах, где стремительные сверстники его усматривали одну пошлость. Они смотрели на небеса, а Гончаров внимательнейшим образом вглядывался в землю. Благодаря последнему, между прочим, так превосходна жанровая часть “Обыкновенной истории”. Отъезд молодого Адуева из деревни, дворня, благородный приживальщик Антон Иванович, ключница Аграфена, способная выражать свою любовь только колотушками и неистовою бранью, и т. д. и т. д. – все это чудесные плоды реализма, которые никогда не потеряют своей ценности и которыми Гончаров обязан исключительно тому, что умственный взор его с особенною охотой останавливался на явлениях жизни большинства.
Необыкновенно яркая жанровая колоритность составляет лучшую часть и самого выдающегося романа Гончарова – “Обломова”. Автор не имеет ни малейшей охоты что бы то ни было обличать в Обломовке; ни на один угол картины не наложены более густые или более светлые краски; одинаково освещенная, она стоит пред зрителем, как живая, во всей выпуклости своих изумительно схваченных деталей. Не эти, однако, эпические совершенства были причиной потрясающего впечатления, которое в свое время произвел “Обломов”. Тайна его успеха – в условиях той эпохи, в том страстном и единодушном желании порвать всякие связи с ненавистным прошлым, которым характеризуются годы, непосредственно следующие за Крымской кампанией. Нужно было яркое воплощение нашей апатии, нужна была кличка для обозначения нашей дореформенной инертности и косности – и она быстро вошла во всеобщий обиход, как только Добролюбов ее сформулировал в своей знаменитой статье: “Что такое обломовщина”. Современные свидетельства сводятся к тому, что решительно всякий усматривал в себе элементы “обломовщины”; всем казалось, что найдено объяснение несовершенств нашего общественного строя, всякий с ужасом отворачивался от перспективы столь же бесплодно и бесславно пройти жизненное поприще, как герой Гончаровского романа; всякий давал клятву истребить в себе все следы этого сходства. В противовес Обломову Гончаров вывел немца Штольца. В своей авторской исповеди Гончаров сознался, что Штольц – лицо не совсем удачное.
Понятно, что озлобление, вызванное этими, в значительной степени незаслуженными упреками, было очень велико. Гончаров никогда не был близок к передовым элементам; он писал “объективный” роман, когда сверстники его распинались за уничтожение крепостничества, за свободу сердечных склонностей, за права “бедных людей”, за поэзию “мести и печали”. Но потому-то он меньше всего и был склонен к снисходительности, когда “Обрывом” вмешался в спор между “Отцами” и “Детьми”. Раздражение лишило Гончарова части его силы, которая лежала именно в спокойствии. “Обрыв” заключает в себе много отдельных превосходных эпизодов, но в общем он – наименее удачный из романов Гончарова. В сферах, близких к “детям”, на “Обрыв” взглянули как на памфлет против молодого поколения; в сферах, близких к “отцам”, усмотрели, напротив того, в Марке Волохове резкое, но вполне верное изображение нового течения.
Есть и среднее мнение, которое утверждает, что Гончаров, с его глубоким умом, не мог все поколение шестидесятых годов олицетворить в образе циничного буяна, не гнушающегося для личных своих нужд выманивать деньги подложным письмом. Речь, по этому пониманию “Обрыва”, идет только о некоторых, несимпатичных Гончарову элементах движения шестидесятых годов. Как бы то ни было, в нарицательное имя Марк Волохов не обратился, как не стали им антипод Волохова – мечущийся эстетик Райский, и книжно задуманная героиня романа, Вера. Во всем своем блеске талант Гончарова сказался в лицах второстепенных. Бабушка и весь ее антураж обрисованы со всей силой изобразительной способности Гончарова.
Истинным художественным перлом является образ простушки Марфиньки. В галерее русских женских типов живой, схваченный во всей своей, если можно так выразиться, прозаической поэзии, портрет Марфиньки занимает одно из первых мест. Собрание сочинений Гончарова издано Глазуновым в 9 томах (СПб., 3-е изд., 1884 – 1896). Отдельные романы и “Фрегат Паллада” выдержали по нескольку изданий. Крайне скудный биографический материал о Гончарове последние годы значительно обогатился благодаря изданию переписки Гончарова со Стасюлевичем , изысканиям М.Ф. Суперанского, французского ученого Мазона и др. Этот новый материал устанавливает факт, совершенно исключительный в истории литературы. Перед нами крупнейший писатель и притом представитель редкого литературного бесстрастия, который, вместе с тем, сплошь да рядом находился на границе настоящего безумия.
Выход в свет «Обломова» и громадный успех его у читателей принесли Гончарову славу одного из самых выдающихся русских писателей. Он начал работу над новым произведением — романом «Обрыв». Однако надо было ещё и как-то зарабатывать деньги: покинув пост цензора, Гончаров жил «на вольных хлебах». В середине 1862 года его пригласили на должность редактора недавно учреждённой газеты «Северная почта», являвшейся органом министерства внутренних дел. Гончаров работал здесь около года, а затем был назначен на должность члена совета по делам печати. Снова началась его цензорская деятельность, причём в новых политических условиях она приобрела явно консервативный характер. Гончаров причинил много неприятностей «Современнику» Некрасова и писаревскому «Русскому слову», он вёл открытую войну против «нигилизма», писал о «жалких и несамостоятельных доктринах материализма, социализма и коммунизма», то есть активно защищал правительственные устои. Так продолжалось до конца 1867 года, когда он по собственному прошению вышел в отставку, на пенсию.
Вы спрашиваете, пишу ли я: да нет; может быть, попробовал бы, если б не задался давно известной Вам, неудобоисполнимой задачей, которая, как жернов, висит у меня на шее и мешает поворотиться. Да и какое писанье теперь в мои лета.
В другом месте Гончаров заметил, что, закончив третью часть «Обрыва», «хотел оставить вовсе роман, не дописывая». Однако же дописал. Гончаров отдавал себе отчёт в том, произведение какого масштаба и художественного значения он создаёт. Ценой огромных усилий, превозмогая физические и нравственные недуги, он довёл роман до конца. «Обрыв» завершил, таким образом, трилогию. Каждый из романов Гончарова отразил определённый этап исторического развития России. Для первого из них типичен Александр Адуев, для второго — Обломов, для третьего — Райский. И все эти образы явились составными элементами одной общей целостной картины угасающей эпохи крепостничества.
«Обрыв» стал последним крупным художественным произведением Гончарова. Но после конца работы над произведением, жизнь его сложилась очень трудно. Больной, одинокий, Гончаров часто поддавался душевной депрессии. Одно время мечталось ему даже взяться за новый роман, «если старость не помешает», как писал он П. В. Анненкову. Но не приступил к нему. Он всегда писал медленно, натужно. Не раз жаловался, что не может быстро откликаться на события современной жизни: они должны основательно отстояться во времени, и в его сознании. Все три романа Гончарова были посвящены изображению дореформенной России, которую он хорошо знал и понимал. Те процессы, которые происходили в последующие годы, по собственным признаниям писателя, он понимал хуже, и не хватало у него ни физических, ни нравственных сил погрузиться в их изучение.
Гончаров продолжал жить в атмосфере литературных интересов, интенсивно переписываясь с одними писателями, лично общаясь с другими, не оставляя и творческой деятельности. Он пишет несколько очерков: «Литературный вечер», «Слуги старого века», «Поездка по Волге», «По восточной Сибири», «Май месяц в Петербурге». Некоторые из них были опубликованы посмертно. Следует отметить ещё ряд замечательных выступлений Гончарова в области критики. Такие, например, его этюды, как «Мильон терзаний», «Заметки о личности Белинского», «Лучше поздно, чем никогда», давно и прочно вошли в историю русской критики в качестве классических образцов литературно-эстетической мысли.
Гончаров оставался в полном одиночестве и 12 (24) сентября 1891 года он простудился. Болезнь развивалась стремительно, и в ночь на 15 сентября он умер от воспаления легких на восьмидесятом году жизни. Иван Александрович был похоронен на Новом Никольском кладбище Александро-Невской лавры (в 1956 году перезахоронен, прах писателя перенесли на Волково кладбище).
В некрологе, опубликованном на страницах «Вестника Европы», отмечалось: «Подобно Тургеневу, Герцену, Островскому, Салтыкову, Гончаров всегда будет занимать одно из самых видных мест в нашей литературе»